У славян допускалось многоженство. Вряд ли, однако, в описываемый период оно было широко распространено. Существовали отдельные, в основном ритуальные, пережитки многомужества и группового брака,292 но к VI в. эти формы в основном, конечно, отошли в прошлое. Допускалось вступление в повторный брак. Развод, вероятно, производила община в случае бездетности супругов.293
Выбор суженых внутри эндогамного коллектива происходил, как уже говорилось, в ходе летних празднеств. Он был достаточно свободен. Но община могла оказать давление на молодежь путем как прямого принуждения, так и разного рода обрядовых манипуляций. Впрочем, такое принуждение было направлено не столько на выбор пары, сколько на само по себе вступление в брак.
Сделанный выбор в идеале требовал общинной и семейной санкции, оформленной в ходе сватовства родителей жениха. Однако это могло быть обойдено путем умыкания невесты. Умыкание, судя по русским летописям,294 происходило по уговору с « жертвой» ( нередко, очевидно, и с ведома ее семьи) непосредственно на летних « игрищах», « у воды». Этот обычай был довольно широко распространен. Впрочем, увоз девушки за пределы эндогамной общности с неизбежностью влек за собой внутри- или межплеменной конфликт.
Гораздо шире была распространена « чинная» свадьба, основанная на договоре сторон — родичей жениха и невесты. Договор мог нести черты « брака-купли» — тогда жених вносил выкуп за невесту ( вено), хотя бы символический.295 Но больше был распространен и лучше сохранился другой вариант, при котором договор сопровождался принесением обета, ритуальным обменом дарами, а невесте давалось приданое. При такой свадьбе вено, вероятно, и представляло собой, как иногда полагают, « утренний дар» жениха невесте.296
Древнейший свадебный ритуал славян, как полагают, носил отчасти уксорилокальный ( сосредоточенный на территории невесты) характер.297 Достоверно мы можем судить лишь о том, о чем говорит в связи с полянами русская летопись: « Не ходил жених за невестой, но приводили ее вечером».298 Это, судя по позднейшей этнографической сохранности, и являлось древнейшей формой обряда.
При такой форме, возможно, первое формально-обрядовое «знакомство» молодых ( их первая совместная трапеза, игровое опознание или поиски невесты и пр.) происходило еще до свадьбы, после заключения договора между семьями. В свадебный день охранительные и магические ритуалы над молодыми, их одевание, обрядовое омовение происходили порознь. Тщательнее, чем жениха, готовили к свадьбе невесту—ведь она уходила в чужой род. К вечеру от жениха прибывали за невестой. Древнейшая форма ритуала станет понятна лучше с учетом того, что в VI—VII вв., как правило, жених и невеста жили в разных селениях. При отъезде из селения невесты происходило одаривание остававшейся части ее родичей. С приездом в селение жениха молодые встречались и происходил ритуальный обход местной родовой святыни — дерева, кустарника или источника ( отсюда позднейшие выражения типа « вкруг раки-това куста венчаться», означающие языческий обряд; ср. « свадебное дерево» у чехов299 ). В доме жениха проходило свадебное пиршество, главным угощением которого считался ритуальный хлеб — каравай ( коровай). Веселье прерывалось на постельный обряд ( укладывание жениха и невесты), а затем продолжалось до « совершения» брака.
За свадьбой, вероятно, следовало возвращение жениха с невестой в ее родовое гнездо. Здесь молодые жили до вступления на празднествах новогоднего цикла в новую возрастную группу. Для молодой супруги это было прощание с родным домом, а для ее мужа пребывание на подчиненном положении в семье жены служило своеобразным инициационным испытанием.
Обряды, связанные с рождением ребенка, не сохранились в первоначальной форме и подчас сильно разнятся у славянских народов.300 К числу древних элементов ритуала, несомненно, относятся пережитки кувады ( ритуального подражания мужа рожающей женщине). Считалось, что всякая « завязь» затрудняет роды, потому в доме распускались все узлы, роженице расплетали волосы. При родах и сразу после них принимались различные охранительно-магические меры, призванные скрыть сам факт рождения ребенка от враждебных духов. Большое значение в ритуале придавалось перерезанной пуповине и особенно « рубашке», если ребенок рождался в ней — « рубашка» считалась признаком будущих сверхъестественных дарований. При рождении давалось условное имя, лишь позднее заменявшееся настоящим. Завершался этот обрядовый цикл первым омовением ребенка и совершением охранительных обрядов уже над ним. Большую роль в ритуале играла повивальная бабка.
В случае тяжелой болезни младенца совершался обряд « пе-репекания»—как бы нового рождения. Ребенка клали на лопату и трижды всовывали в теплую печь. Ритуал тесно перекликался с древнейшими инициационными обрядами, также представлявшими « второе рождение».