Материальная культура суковско-дзедзицких племен в этот период только складывалась, все больше удаляясь от пшевор-ского прототипа. Очевидно, на протяжении V — первой половины VI в. на землях Великой Польши шел сложный процесс формирования новой культурной общности из различных праславянских («венедских») и германских элементов. Завершился он уже во второй половине VI столетия в условиях широкого расселения славян из южных областей по территории современной Польши и Восточной Германии.
Недостаток сведений о славянских племенных союзах Севера за V — первую половину VI в. объясняется удаленностью населенных ими земель от центров тогдашней цивилизации. Сравнительная же немногочисленность славян в этих регионах обусловила скудость и археологического материала. Тем не менее имеющиеся в нашем распоряжении источники позволяют сделать вывод о начале складывания известных нам славянских племенных объединений на северо-востоке Европы уже на самом раннем этапе истории средневекового славянства.
Рубрика ‘Первый штурм имперских границ’ Category
Археологическая культура поморских и полабских славян VI и последующих веков стоит в стороне от известных славянских культур — как от пеньковской, так и от географически близкой пражско-корчакской. По своим базовым особенностям она не может быть возведена к ним.526 Еще четче выявляется обособленность славян полабско-поморского региона и Новгородчины по данным антропологии.527 Таким образом, данные Кассиодора — Иордана о трех группах славянских племен все-таки находят свое подтверждение в археологическом материале, хотя и не для времен Кассиодора.
Среди археологических памятников « предславянского» периода на территории Польши можно выделить группу памятников второй половины V, возможно, даже начала VI в., определяемых как позднейшие пшеворские. Об одной их части (в Висло-Одерском междуречье) уже шла речь в связи с первоначальным расселением пражских племен в южнопольских областях. Другая часть подобных же памятников обнаруживается на северо-востоке Польши, на приморских землях в низовьях Вислы и к востоку от нее ( поселение Чехово, могильники Прущ Гданьский и Козлувка).528
Сравнительно немногочисленное население низовий Вислы было достаточно пестрым в этническом плане. Не вызывает сомнений присутствие здесь балтского и германского элемента. Здесь, по Кассиодору, жило смешанное по происхождению (преимущественно германское?) племя видивариев. В этих же местах Птолемей называет восточных соседей венедов—вель-тов, почти несомненных предков славян-велетов. Вельтов можно оценивать и как балтославянское, и как балтское племя. Возможно, что местные разноплеменные группы и составляли упомянутый в « Гетике» пестрый по этническому происхождению союз видивариев.
Но едва ли можно ставить знак равенства между венедами Иордана, с одной стороны, и велетами или тем более видива-риями, с другой. Позднейшие источники четко различают, даже противопоставляют велетов ( вильцев) и ободритов ( ободричей). Между тем ободриты, вне всякого сомнения, относились к венедам. Именно они, насколько можно судить, явились главными « разносчиками» этнонима. Франки и скандинавы называли « вендами» в первую очередь ободритов. Более того, с велетами позже связывается особая, фельдбергская археологическая культура, изначально имеющая мало общего с « ве-недской» суковско-дзедзицкой. По всей видимости, следует признать, что велеты не были ни основной, ни составной частью венедов Иордана.
В последнее время все больше фактов свидетельствует в пользу существования первоначального суковско-дзедзицкого очага южнее, на землях Великой Польши. Формирование су-ковско-дзедзицкой культуры здесь, по этой теории, началось уже в V — первой половине VI в. К этому древнейшему периоду отнесен теперь целый ряд памятников между средними течениями Вислы и Одера (поселения Бониково, Бискупин, Жуковицы). Основой для складывания материальной культуры их жителей стали местные пшевор-ские древности.529 Суковско-дзедзицкая культура восходила с пражской к общей основе. Это объясняет, например, известное сходство ( но при заметных различиях) керамического материала. Но в создании суковско-дзедзицкой культуры участвовали, вероятно, не только праславяне («венеды»), но и местные германцы. Ясно, что первые « суковцы» были весьма немногочисленны. Это только ускоряло смешение разных « родов».
Такой подход гораздо логичнее объясняет картину расселения « суковских» племен, чем традиционное для польской археологии рассмотрение памятников Великой Польши и Си-лезии в рамках пражской культуры. С другой стороны, данная теория окончательно решает « венедскую» проблему. Если «венеды» жили в тот период южнее Поморья, то ясно, откуда о них было известно Иордану. Ясно также, что нет нужды смешивать их ни с видивариями, ни с велетами.
Скорее всего венеды V — первой половины VI в. не представляли собой какого-либо политического единства. Жили они вперемешку с другими этническими группами, причем крайне разбросанно, на больших расстояниях друг от друга, среди лесных массивов. Сообщение между отдельными племенами или даже общинами было затруднено, если вообще существовало. С другой стороны, это не исключает, конечно, вовсе внешних контактов. О них свидетельствует и археологический материал, и сам факт свидетельства Иордана. Возможно, о северных венедах неплохо знали расселившиеся в Южной Польше словене.
Иордан, передавая сведения Кассиодора о современном состоянии славянских («венетских», в его терминологии) племен, недвусмысленно сообщает о существовании трех их ветвей. Вот этот фрагмент: « Они же [ венеты] … произойдя из одного корня, породили три народа, то есть венетов, антов и славян…»524
Очевидно, что венетов Иордана надо искать там же, где помещали своих венедов античные авторы, то есть к югу от Балтики. В достоверно известных ромеям славянских землях для венедов просто не остается места, и едва ли Иордан, говоря о том, что потомки древних венедов « свирепствуют всюду, по грехам нашим», мог иметь в виду кого-то помимо разорявших Империю словен и антов. Кроме того, именно на севере помещаются единственные ясные следы бытования этнонима « венеды», ведущие в раннее средневековье. Германцы называли виндами полабских славян. В прибалтийско-финских языках именем восточных славян стало V дnд.
Однако эти скудные данные вступают на первый взгляд в острое противоречие с археологическим материалом. Следов пребывания славян в Южной Прибалтике в конце V — первой половине VI в. нет. Более того, нет вообще подтверждений тому, что области между Вислой и Одером к югу от Балтийского моря были в ту пору сколько-нибудь плотно заселены. Уже говорилось, что массовое расселение славян на землях современной Польши датируется только второй половиной VI столетия. То же самое относится и к нынешней территории Восточной Германии между Одером и Эльбой, где помещаются винды средневековых латинских авторов.525 Итак, если за пределами Южной Прибалтики для венедов Иордана места как будто не находится, то нет его и в самой Южной Прибалтике.
Однако на другой чаше весов остается целый ряд косвенных свидетельств, необъяснимых без признания историчности свидетельства Иордана. Одно из них — само бытование этнонима («винды», « венеды»). Если у германцев именования славян « виндами» или « вендами» могло восходить к каким-то преданиям, то финское название может восходить только к собственно славянскому словоупотреблению. Само же это словоупотребление надежно датируется временем не раньше VI в., когда славяне широко расселились близ границ будущего Эст-ланда, в Новгородской земле. Итак, какая-то группа северных славян еще в VI в. сохраняла древнее имя « венеды».
Характернейшим, определяющим культуру кривичей элементом является обряд захоронения в длинных валообразных курганах высотой до 2 м и шириной до 10. В длину курганы кривичей достигали 300 м и более.519 Такие курганные захоронения не имеют аналогов у славян других земель. По мнению археологов, у самих кривичей им предшествовал бескурганный обряд захоронения. Они помещали сожженные останки умерших в неглубоких ямках, вырытых на погребальных площадках. Некоторые курганы были возведены над такими площадками. Перейти к курганному обряду побудили особенности местности — возможно, для сооружения площадок требовались естественные всхолмления, тогда как новые места проживания кривичей нередко отличаются равнинностью. Возможно также, что при захоронениях в грунт требовалось соблюдать некую иерархичность, средством соблюдения которой и стало возведение курганов.520
Похоронный обряд имел некоторые вариации ( в том числе в рамках одной большой семьи, строившей длинный курган). Сожжение в этот период всегда совершалось на стороне. Встречаются захоронения урновые ( в Псковской земле не более 20%) и безурновые, с инвентарем и без него. Урны могли изготавливаться не только из глины, но и из древесных материалов ( береста, древесина). Захоронение могло совершаться на материке ( при строительстве кургана), на выровненной площадке насыпи, в ямах или неглубоких ямках ( до 50% всех погребений) в уже насыпанном кургане, оставляться на поверхности кургана. Длинные насыпи окружались рвами, в которых часто разводили ритуальные костры.521 В некоторых курганах Псковщины встречены каменные конструкции ( обкладка основания, покрытие, надгробные плиты и ограждение и др.), связывающиеся с прибалтийско-финским или балтским влиянием.522
Наличие в ряде погребений уже V — начала VI в. довольно богатого инвентаря свидетельствует об идущем в кривичском обществе процессе расслоения. Сами же длинные курганы, вне всякого сомнения, являются порождением племенного строя, коллективными усыпальницами больших семей, использовавшимися на протяжении довольно долгого времени. Число захоронений в одном кургане достигает 22.523
В политическом плане кривичи в описываемый период представляли собой, очевидно, сообщество слабо связанных и расселившихся на огромной территории, в иноязычном окружении патронимий и общин. Как правило, они вообще не создавали собственных поселений, а селились вместе с балтами и финнами. При этом, разумеется, кривичей изначально сплачивало сознание общего происхождения. Нельзя исключить вероятности существования некоего общего сакрального центра или авторитета, возможно, сакрального вождя, считавшегося верховным жрецом бога-предка. Однако в первой половине VI в. число кривичей было еще очень невелико, жили они разбросанно и чересполосно с аборигенным населением. Кривичского племенного союза как самостоятельной политической единицы, вероятнее всего, пока не существовало.
Материальная и духовная культура кривичей формировалась в условиях тесного контакта и совместного проживания с финскими и отчасти балтскими племенами.514 Вместе с тем славянская основа сохранялась. Это ярко отражается находками керамики славянских типов и других вещей славянского происхождения по всему ареалу расселения кривичей.515 Некоторые элементы славянской культуры, как отмечалось, воспринимались и теми племенами, с которыми кривич вступали в контакт. Проникновение культур носило взаимный характер.
Славянские традиции сохраняются в домостроительстве. Расселяясь в землях днепро-двинских балтов, славяне строили здесь не встречающиеся у местных жителей полуземлянки с печами-каменками в углу ( Абидня, Тайманово, Щатково, Дедиловичи, Городище). С учетом местных климатических условий, а возможно, и под влиянием местных домостроительных традиций, кривичи стали возводить наземные дома срубной ( не столбовой, преобладавшей у балтов) конструкции. Такие дома строились на селищах Дедиловичи, Городище, Жабино, Псковском и др. На Псковском наземные срубные дома сохраняют элементы полуземляночного облика, но углубления их наклонны ( площадь внизу—до 9 м 2). В тушемлинском ареале имеются дома, сочетающие элементы славянского и балтского домостроительства (Дедиловичи, Городище, Ревячки).516
В целом занятия и быт кривичей, насколько можно судить, мало отличались от занятий и быта других славянских племен. Возможно, сравнительно большую роль играли у кривичей охота и рыбная ловля. Но основными занятиями оставались (как, впрочем, и у неславянских соседей) подсечное земледелие и скотоводство. Судя по найденному железному серпу (Полибино), орудия земледельческого труда у кривичей были несколько архаичнее, чем на юге.517 Славяне принесли на север каменные жернова, которые начинают вытеснять применявшиеся ранее балтами каменные зернотерки.
Крупнейшим центром славянского расселения в регионе стало на том этапе Псковское городище ( тогда еще неукрепленное). Здесь жили и пришлые славяне, и, в несколько большем числе, коренные жители — « чудь».505 Совместное проживание и взаимное смешение славян и прибалтийских финнов в этих землях подтверждается также инвентарем и керамикой из самих длинных курганов.506 Отношения между двумя одинаково пока немногочисленными группами населения складывались по преимуществу мирно. Псков ( древнейшее славянское название Плесков ‘ город на плесе [ открытой части реки]’), очевидно, являлся общим племенным центром « чуди» и поселившихся бок о бок с ней кривичей. Находки на Псковском городище ( в славянских жилищах) сосудов тушемлинского типа свидетельствуют о приходе с мужьями-славянами некоторого числа балтских женщин.
Таким образом, расселившись на балтских и прибалтийско-финских землях, кривичи вступили в отношения своеобразного симбиоза с аборигенами. В землях « чуди» этот симбиоз носил более мирные формы. Однако и балтские племена установили со временем мирные контакты с пришельцами-славянами. О длительном взаимодействии кривичей с балтами ( не только восточными), в том числе и после прихода на Псковщину, свидетельствует латышское название русских — krievs.507
Интерес представляет название племенного союза—криви-чи. Оно произведено от личного имени « Крив». Последнее может быть понято как противопоставление эпитету бога Перуна («Правый»508 ). Таким образом, « Крив» вполне может относиться к богу Велесу, антагонисту Перуна в славянском «основном мифе». Уже говорилось о возможном « велесичес-ком» характере праславянской религии, особенно на северной периферии.
В мифологических и родословных преданиях белорусов, потомков кривичей-полочан, имя героя-первопредка — Бай (Бой). В мифе о сотворении мира Бай предстает как первый человек. Один из его сыновей, Белополь, — предок белорусов. Гигантские псы отца — Ставра и Гавра — помогают Бе-лополю определить границы своих владений, прорыв реки Двину и Днепр.509 Согласно другому преданию, Бай — древний князь, живший в Краснополье близ Дриссы ( на Витебщине). Вместе со своими псами Ставрой и Гаврой он охотился по местным « густым лесам». От нескольких жен Бай имел сыновей — предков отдельных белорусских фамилий. Старший из них — Бойко ( Белополь, в отличие от более позднего текста, не упоминается среди них вовсе).510 Третье предание также помещает Бая ( здесь — Бой) в Краснополье над рекой Дрис-сой. Бой — князь-богатырь, охотящийся в лесах по Дриссе со Ставрой и Гаврой. Псы одолевали любого зверя и защищали князя от разбойников. Бой установил поклонение им наравне с « важнейшими особами», а после смерти ввел дни их поминовения («Ставрусские деды»; обряд известен и на Минщи-не).511 Смысл этого древнего праздника поминовения мертвых позволяет увидеть в Бае божество загробного мира в сопровождении демонических псов ( подобно индийскому Яме). Первоисточник имени « Бай» — балтский, как и имен псов.512 Литовское bajus ‘ страшный’ может быть осмыслено как эпитет балтского бога подземного мира Велса, антагониста громовержца Перконса.
В датской хронике Саксона Грамматика действует « русский» князь Бой, отождествленный со скандинавским богом Вали, сыном Одина и Ринды ( последняя переосмыслена Сак-соном как « русская княжна»). Предание приурочено к известному на Руси кургану павшего в битве Боя.513 Один-Валль (заметим, « кривой», одноглазый) генетически родствен Веле-су и Велсу, и это тождество могло быть осознано скандинавом, столкнувшимся с русским преданием. Возможно, в этом предании, как и в одной из позднейших белорусских версий, первый князь ( Бой, ср. Бойко) выступал как сын божества (Бая, Велеса). Стоит заметить, что и в другом скандинавском памятнике — « Саге о Хёрвер» — правителям Руси приписывается « одиническое» происхождение. Не след ли это тех же легенд, восходящий к самым ранним контактам норманнов и кривичей?
Выстраивается цепь тождеств: Крив — Бай — Велес ( балт-ский Велс). Очевидно, кривичи возводили себя к Велесу ( в ходе контактов с балтами славянский бог естественным образом отождествился с Велсом-Баем) и воздавали ему особое поклонение. Его имя табуировалось. Вероятно, вожди союза являлись верховными жрецами Велеса и особо возводили к нему свой род, а быть может, и считались его земными воплощениями ( ср. образы князя Боя и Бая). Представляется также, что балтское по происхождению имя « Бай» заместило в славянском предании исконное, славянское « Крив» — древний эпитет Велеса.
Славяне, судя по всему, являлись последними обитателями древнего поселения Абидня. В трех километрах севернее славянские жилища появились на колочинском поселении Тайманово.496 Где-то речь, возможно, шла о вытеснении местных жителей, где-то — о мирном совместном существовании. Две славянских полуземлянки обнаружены западнее, на Нижней Березине, на ко-лочинском селище Щатково .497 Это уже явное свидетельство мирного сосуществования немногочисленных славян с балтами.
Именно двигаясь вверх по Березине, славяне попали в верховья Вилии. Здесь имеется ряд тушемлинских поселений VI—VII вв. с ярко выраженными славянскими чертами. Особенно много славян жило на поселении Дедиловичи, домостроительство которого несет черты явно славянские. Здесь, очевидно, мы имеем дело с силовым « подселением», известным нам по пеньковско-колочинским материалам. Славяне брали в жены балтских женщин, о чем свидетельствует керамический материал ( исключительно тушемлинская посуда).498 Вместе с тем более типичным в этот период и в этом регионе являлось мирное сосуществование славян и балтов на одних поселениях. Поселение Городище, вероятно, характеризовалось смешением славян ( составлявших до трети его населения) и балтов.499 Поблизости, на селище Ревячки, также выявлено сочетание балтских и славянских приемов домостроительства. Славяне принесли в регион, заселенный тушемлин-скими племенами, ряд новых элементов быта, воспринятых отчасти местными жителями ( каменные жернова, ритуальные железные ножи и др.).500 Это отражает процесс длительного взаимодействия двух этнических элементов в Днепро-Двинс-ком регионе.
С Верхнего Днепра славяне, предки кривичей, еще в первой половине V в . попали в верховья Ловати. Эти земли, малонаселенная северная периферия тушемлинской культуры, и стали базой для дальнейшего славянского расселения. Здесь обнаружен один из древнейших длинных курганов ( Полиби-но), инвентарь которого надежно отнесен к V в . 501 Здесь же находится селище Жабино, характеризующееся совместным проживанием славянского ( культуры длинных курганов) и тушемлинского населения.502 Из этого региона происходило расселение кривичей на север, в редконаселенные земли будущей Псковско-Новгородской земли. Местными жителями здесь были уже не балты, а прибалтийские финны. Их самоназвание отразилось в современном этнониме сету ( близкая эстонцам группа в псковской округе) и в древнерусском обозначении прибалтийских финнов « чудь».
Основным для движения славян являлось направление вниз по реке Великой и далее по обоим берегам сообщающихся Псковского и Чудского озер. В ходе этого расселения они еще в начале VI в. достигли южной части бассейна реки Эмайыга на западном берегу, а на восточном берегу — реки Желчи.503 Отдельные группы кривичей в V — начале VI в. удалялись на восток от основного массива — в верховья Луги ( Замошье) и даже за Ильмень, до Белозерья ( Варшавский Шлюз, Усть-Белая).
В V в . на северо-западе будущей Руси появляются первые памятники археологической культуры длинных курганов. Большинство специалистов аргументированно связывает эту культуру со славянским племенным союзом кривичей, упоминаемым в русских летописях. Ареал распространения длинных курганов совпадает с летописным ареалом кривичей, включавшим Смоленскую, Полоцкую и Псковскую земли.490
На основании радиоуглеродного метода одно из наиболее периферийных, удаленных на север поселений кривичей ( Варшавский шлюз III в Белозерье) датируется первой половиной V в.491 Можно заключить, что расселение кривичей происходило в весьма раннее время, независимо от распространения других славянских культур. Вместе с тем характерные черты культуры кривичей однозначно указывают на далеко не полную их изоляцию от сородичей. Видимо, предки кривичей ушли на север очень рано, возможно, под натиском гуннов в конце IV — начале V в . Особые черты их материальной культуры сложились, как увидим, на месте. Не исключено, что в заселении севера участвовали группы славян разного происхождения, приходившие разными путями.Согласно « Повести временных лет», первой из относимых к кривичам групп на местах своего обитания появились поло-чане, жители Подвинья: « иные [ славяне] сели на Двине и нареклись полочане, — речки ради, что течет в Двину, именем Полота».493 От них, как говорится позже, пошли и смоленские ( верхнеднепровские) кривичи.494 Но при этом киевский летописец вовсе не говорит о псковско-изборских кривичах. Между тем огромное значение округи Пскова и Изборска для кривичской истории подтверждается и письменными источниками, и археологическим материалом.495
Вместе с тем представляется более чем вероятным, что сперва кривичи пришли все-таки на территорию современной Белоруссии. В то время ее земли населялись восточными балта-ми ( археологическая культура Тушемли-Банцеровщины). Двигаясь вдоль речных артерий к северу от Припяти, славяне в первой трети V в . появились в Верхнем ( Могилевском) Под-непровье. В этой порубежной между колочинцами и тушемлин-цами зоне новые пришельцы сперва и осели.
Поражение при Адрианополе действительно оказалось тяжелым ударом для Империи. Но и словенам оно вскружило голову. « Проникшись презрением к ромейскому войску», они двинулись дальше. Сперва « варвары» действительно не встречали сопротивления. Разграбив Астику — прежде не опустошавшуюся « варварами» центральную область диоцеза Фракия, они вновь повернули к Константинополю. Едва ли они рассчитывали захватить столицу Империи. Даже для захвата фракийских городов у них явно не хватало сил. Пленники, сопровождавшие словен, намного превосходили их числом, и любое крупное сражение стало бы угрозой для « варваров». Но в дне пути от столицы — у ее внешнего оборонительного рубежа, Длинных Стен, словене появились. В этом районе на них (точнее, на « какую-то их часть» — очевидно, на арьергард, где находились пленные и трофеи) и напало ромейское войско, шедшее за ними по пятам. Словене, застигнутые внезапно, были разгромлены, многие перебиты. Была спасена « масса ромейских пленных», а вместе с ними — знамя, позорно потерянное Константианом.486
Это поражение, очевидно, окончательно остудило пыл словенских предводителей. Надежды на захват богатых и крупных городов рушились. О занятии какой-либо части ромейс-кой территории не могло быть и речи. Важно теперь было сохранить уцелевшую часть добычи. После разгрома у Длинных Стен два словенских отряда — фракийский и первый ( южный) из действовавших в Иллирике — ушли за Дунай, угоняя многочисленный полон и унося все еще богатую добычу.487 Однако нашествие отнюдь еще не закончилось. Главные и наиболее мощные силы словен («огромное полчище») продолжали оставаться в Иллирике.488 Борьбу с ними осложнило то, что в начале лета 551 г. по следам словен во Фракию вторглись кутригуры. Анты не стали препятствовать этому вторжению, поскольку через их зону ответственности болгары шли вовсе не в ромейские земли — их призвали гепиды в качестве наемного войска для борьбы с лангобардами. Не желая кормить за свой счет кочевников до окончания ( в 552 г.) перемирия с соседями, гепиды натравили их на Империю. Именно тогда Юстиниан впервые привлек к борьбе с кутригурами ути-гурского хана Сандилха.
Справившись с « гуннским» вторжением, император послал осенью 551 г. войско в Иллирик, против чинивших там «неописуемые беды» словен. Верховное командование этой армией осуществляли сыновья Германа Юстин и Юстиниан. Последний для этой цели был отозван из Далмации, где стоял вместе с Иоанном, ожидая подхода нового командующего италийской армией Нарсеса, задержанного кутригур-ским нашествием. На этот раз, однако, ромейское войско значительно уступало противнику числом. Следует помнить, что здесь ромеи имели дело с главными силами вторжения, должно быть, еще и пополнившимися новыми отрядами из-за Дуная. Императорские войска применили уже не раз использованную тактику. Следуя по пятам за словенами, они беспокоили их арьергард, убивая и захватывая в плен отстающих. Это позволяло сохранить ромейское войско, но,
ввиду многочисленности « варваров», не повлияло на общий ход событий. Словене, « проведя в таком разбое значительное время, заполнили все дороги трупами и, поработив бессчетное множество и разграбив все, со всей добычей вернулись домой». Первое массовое словенское нашествие за Дунай явилось своеобразным рубежом в истории противостояния с Империей. С этого времени словене представляют уже могучую и самостоятельную опасность на ее границах, нередко создающую угрозу самому существованию Второго Рима.
Герман стал готовиться к отбытию в Италию. Но повести туда войско ему было не суждено. Внезапно ромейский полководец умер. Его войско выступило под командованием Иоанна, занимавшего тогда пост magister militum Иллирика. Двигаясь по суше через ту же Далмацию, оно осталось на зимовку в ее крупнейшем городе — Салоне. В столкновения со словенами ромеи не вступали. Между тем, все три отряда сло-вен остались зимовать на землях Империи, « будто в собственной стране и не боясь никакой опасности». Это была первая зимовка вторгавшихся словен в балканских провинциях485 ( не считая Скифии). Судя по всему, к « варварам» подходили подкрепления из-за Дуная. Осенью 550 — весной 551 г. словене «совершенно беспрепятственно разоряли державу ромеев», «сотворили ужасное зло по всей Европе». При этом они по-прежнему действовали тремя частями—два отряда в Иллири-ке ( один вернулся из Далмации с прибытием туда императорской армии; другой, меньший, действовал где-то в Македонии) и один во Фракии.
Весной 551 г. против фракийского отряда словен по приказу Юстиниана выступило большое войско под командованием евнуха Схоластика с участием ряда видных ромейских полководцев—Константиана, Аратия, Назара, Юстина ( сына Германа), Иоанна Фагаса. К этому времени « варвары» уже опасно приблизились к столице и находились в окрестностях Адрианополя (5 дней пути до Константинополя). Но огромная добыча сдерживала дальнейшее продвижение словен и, наткнувшись на готовые к бою императорские войска, они встали лагерем на возвышавшейся над противником горе. Невыгоды местности заставляли ромейских полководцев медлить. Это вызвало недовольство в их войсках, тем более что ведшиеся словенами приготовления к бою остались скрыты от ромеев. В конце концов, изведенные « сидением» и особенно нехваткой припасов солдаты стали роптать. Опасаясь бунта, военачальники вступили в бой с врагом — и потерпели сокрушительное поражение. « Многие лучшие воины» погибли, «полководцы, едва не попав в руки неприятеля, насилу спаслись с остатками, бежав куда кто мог». Словенам досталось знамя Константиана.
